Характерные черты демократического правосудия.

Характерные черты демократического правосудия. 

«Русская Мысль», 1906 г., кн. XI.

Германия готовится к пересмотру и реформе своего уголовного суда. Для этого и по этому поводу, как водится, опубликовывается масса официальных и неофициальных материалов, издаются в большом изобилии книги и брошюры, пишутся и сочиняются многочисленные проекты и предложения. Одному из германских судей—Адольфу Гартману в этих же видах пришла в голову счастливая мысль освежить все вопросы, связанные с этим течением мыслей, наблюдениями над живыми формами явлений той же области в Соединенных Штатах Северной Америки. Он задался для этого общим вопросом о том, что стало с началами английского и вообще европейского права под влиянием совершенно новых, молодых условий Америки, какими преобразованиями на них сказались своеобразные американские условия и народные воззрения? Вопрос этот, более кратко говоря, свелся для него к тому: что может Америка поведать миру нового в сфере уголовного правосудия? Для этого исследования он в марте 1904 г. отправился на место и посвятил год с лишним ознакомлению с историею, теориею и практикою северо-американских судов в самых различных и наиболее характерных их видах. Результатом этого ознакомления явилась книга, опубликованная им недавно под заглавием: «Die Strafrechtspflege in Amerika. Mit Ausführungen zur Deutschen Strafprocessreform», «Уголовное правосудие в Америке. С заключениями для реформы германского уголовного процесса». Книга эта очень интересна и поучительна. Результаты исследований и наблюдений автора оказываются настолько глубоко и всесторонне охватывающими данную область явлений, что за ними должно, помимо практического их значения, признать весьма серьезную отвлеченную, чисто научную цену. Автор чрезвычайно удачно сумел отдельные отрывистые черты судебных и тюремных порядков Америки связать и довести до их исторических и политических корней, и у него получилась, никем еще так полно не изображенная, картина уголовного правосудия, творимого по требованиям и под эгидою демократического духа народа и страны.

Наблюдатель американской жизни—говорит Гартман—испытывает нередко такое ощущение, что человечество в Америке как бы еще само находится постоянно в изумлении от гигантского, своеобразного эксперимента, каким представляется свободное в ней сожительство людей, в изумлении, к которому постоянно примешивается чувство какого-то опасения. Ближайшее же знакомство с этой жизнью, по его убеждению, показывает с несомненностью, что этот опыт истории оказался вполне удачным. Перенесенный же в эту жизнь европейский правопорядок претерпел на американской почве перерождение до глубины своих корней, и мы можем там наблюдать самый ход правовых новообразований в грандиозном масштабе. Строй уголовного процесса чувствительнее всего на себе это отражает. Он целиком сложился по требованиям демократического режима. Возбуждаемый им к себе интерес тем более велик, что настоящий демократический уголовный процесс Европе незнаком, ибо Европа у себя не имеет образца настоящей демократии. В пример не может идти тут Швейцария, ибо она со всеми двадцатью пятью своими кантонами слишком мала, чтобы противостоять культурным влияниям окружающих ее стран; да она сама сильно проникнута аристократическими учреждениями и воззрениями былого; старинная аристократия и патриции городов поныне там имеют значительное влияние. Какой-нибудь один штат, как Иллинойс, далеко не наибольший из Соединенных Штатов Америки, более чем втрое превосходит всю Швейцарию и имеет в полтора раза более жителей. Прочие европейские демократии имели всегда преходящий характер и пока не дали еще ни одного самобытного образца.

Конечно, условия общежития в Соединенных Штатах слагались совершенно своеобразно. В их сторону повторилось переселение народов, но совсем в новом виде. Если взять самую главную массу переселенцев, которые прибыли туда за последние два столетия и стали заселять пустынные до того земли на запад от незначительной территории сравнительно старого поселения, то ведь она состояла из людей, которые имели уже такие знания, как то, что такое книгопечатание, и такие потребности, как ежедневная пресса. Там, куда эти люди перекочевывали, они не заставали никакой культуры, а, напротив, встречали полную дикость и первобытность. Им приходилось воссоздавать условия общественного сожительства заново, но сразу такие, которые удовлетворяли бы сравнительно высоким культурным запросам. Приобретения новейшей цивилизации, возбуждающее влияние страны и достоинства самого духа в этом народе оказались могущественнее опасностей, которые заключались в страшной дикости этих мест; и потому после некоторой огрубелости в течение первых десятилетий повсюду зашевелились в переселенческих массах с полной силой унаследованные высшие требования цивилизации. Над всем этим, притом, продолжал витать пуританский дух первых пионеров переселения. В политической и правовой сфере это сказалось рецепциею основ и духа английского права, как наиболее соответствующих и свободолюбивым требованиям, и свободным условиям этой новой жизни: она ведь покоилась не на завоевании территорий и порабощении туземцев, как дело происходило со всеми новыми поселениями в европейских странах, a исключительно на личной энергии пришлецов, одерживавших победы лишь в единоборстве с природой, искавших не власти, a приложения своего труда, и жаждавших простора для индивидуальных качеств человека вне оков традиционных верований и режимов. Как известно, территория Соединенных Штатов была во владении и во власти не одних выходцев из Англии. Она знает времена голландского, испанского и французского владычества. Однако, все они уступили первенство владычеству английского духа и правопорядка. Явление это приписывается большим колонизаторским талантам англо-саксонской расы. Гартман же считает тут главной причиною большую пригодность самих этих порядков для удовлетворения требований новой жизни эмигрантов. Ведь дух английского права возобладал над всем, не взирая на то, что во время освободительного от английского владычества движения американцы ставили прямой своей задачею отречься от английских законов. Реакция эта была настолько упорна, что Виргиния на генеральном собрании в мае 1776 г. формально объявила отмену у себя действия всех законов, изданных после четвертого года царствования Якова I, так как с этого времени в Виргинии уже существовало народное представительство, a его одобрению или его санкции эти законы в свое время не подвергались. Хотя, таким образом, формально оказывалось явное противодействие силе английских законов на американской территории,—противодействие, доводившее новаторов до желания переставить на полтора столетия назад часы истории, тем не менее господствующее значение за их духом и направлением обеспечивалось существом вещей.

Они претерпели перерождение, но не в силу сознательно к этому направленных страданий, a по требованиям новых и совершенствующихся условий общежития. Условия эти совершенствовались быстрым темпом и, как замечает Гартман, Америка в сто лет проделала тот процесс развития, на который Европа употребила не менее тысячи. Но она начала этот процесс развития гражданственности с материала, более для этого благодарного: нельзя ведь и сравнить в этом отношении культуроспособность хотя бы самых грубых эмигрантов с какими-нибудь первобытными тевтонами, бриттами и проч., над которыми творилась первоначальная культурная работа европейской цивилизации. Поэтому и самые формы, которые принимала американская гражданственность, сразу заключали в себе черты высшего общественного типа. Однако, заселения новых местностей производились, как известно, не только мирными охотниками и землепашцами, но и бандами авантюристов, которые устремлялись в поиски за золотом. Последний вид поселений происходил не раз на памяти ныне еще живущих поколений. Но и на них можно, с особенной даже наглядностью, проследить, каким путем и на каких началах заводился в этих краях общественный порядок при условиях наименее благоприятных в смысле первоначального созидательного материала. Картину этого дает Гартман в виде истории охранного комитета в местности нынешнего штата Монтана.

В конце пятидесятых годов прошлого столетия туда стали стекаться искатели золота. Около них постепенно осели городскими поселениями трактирщики, ремесленники, торговцы; a затем появились представители и высших профессий: врачи, адвокаты, пасторы. Вскоре оказался выбранный поселенцами шериф, который, по-видимому, должен был исполнять все функции общественной власти, так как никаких других представителей ее не существовало. Дела золотоискателей шли очень успешно. Но золото возбуждает страсти. Преступления стали возрастать с каждым днем. Так как железной дороги еще не было, надо было кладь и товары возить верхами или в повозках по дурным дорогам, на которых стали хозяйничать разбойнические шайки. Тогда организовался союз известного числа энергических деятелей, образовавших из себя добровольческий комитет стражников (Vigilantes Committee), самоотверженно занявшихся борьбою с этим злом. Это происходило в 1863 г. Своей настойчивостью и энергиею им удалось постепенно, но не без тяжких испытаний, установить безопасность в крае. Для этого им пришлось перевешать до пятидесяти из разбойников и в числе их самого шерифа. Мирные условия существования ими были в конце-концов водворены. Этот охранный комитет продолжительное время оставался единственною публичною властью в Монтане, пока эта территория не получила организацию от центральной власти из Вашингтона. В торжественном заседании главы комитета передали свою власть прибывшему губернатору, который при этом выразил надежду на их содействие и в будущем.

Совершенно аналогично теперешний штат Теннеси получил свою политическую организацию, как наследие образованного первоначально на его территории добровольческого комитета под названием Watauda Association. Ty же историю по отношению к другим нововозникавшим штатам обстоятельно излагает теперешний президент Рузвельт в своем сочинении Winning of the West (Завоевание Запада).

С этой историею любопытно сопоставить черты общественных группировок и нравов в старой Англии. Для этого мы воспользуемся сочинением Пайка: «История преступления в Англии». Это тоже единственное в своем роде исследование, дающее целую историю культуры и цивилизации страны как иллюстрацию уголовной ее истории. Преступление, по взгляду Пайка, есть плод первобытной дикости; превращение первичного человека в гражданина есть тот медленный и трудный путь, которым он эмансипируется от своих диких наклонностей, a общежитие от тех проявлений своекорыстия и грубости, которые составляют источник преступности вообще. Людские звери должны вымирать с культурою, говорит он; но процесс перерождения происходит медленно; поколения становятся одно другому на плечи[1].

Картина общественной жизни тех времен изображена Пайком следующими чертами, характеризующими прежний быт жителей Англии.

Каждый человек, который имел силу, был тогда сам по себе законом. Из городов одни были сильные, другие слабые, и что считалось правильным для первых, не было правильным для вторых. Существовали государственные законы, но государство не имело силы приводить их в исполнение, a государственное правосудие в виде короля и совета мужей при нем не давало большей гарантии, чем может быть налицо среди борьбы партий. Партийность, дружинное начало было в сущности единственною связью, державшею людей вместе, единственным чувством, предупреждавшим общество от состояния постоянной войны всех против каждого. О правосудии и судах в те времена можно говорить только за отсутствием другого термина, так как суда, который проверял бы доказательства, совсем не существовало. Обвинитель со своею партиею являлся пред известным собранием; если обвиняемый имел свою, достаточно сильную, партию, являлся и он, и был спасаем своими приятелями. Даже при ордалиях поддерживалось состязание партии той и другой стороны. Гильдейская связь, поземельная связь, семейная связь были в известном смысле узами объединения, но de facto они представляли собою еще больше элементы раздора. Справедливость в отвлеченном смысле была незнакомой идеею; единственно признаваемая при спорах обязанность состояла в том, чтобы оставаться верным своему союзу, каков бы ни был этот союз. Семья была врагом семьи, гильдия гильдии, поместье поместья. Каждый из этих союзов обладал некоторого рода коллективной свободою, но не предоставлял никакой свободы своим сочленам. Противоречие царило в этом, как и во всем остальном; и когда люди соединялись, чтобы защититься от какой-либо из форм средневековой тирании, они должны были жертвовать последними остатками индивидуальной свободы. Этот дух партийности проникал и весь строй судебной расправы. Институт очистительной присяги в нем коренится. Первоначальные формы суда, от которых выводится современный суд присяжных, также на нем держались. Присяжные первоначально были не судьями, постановлявшими приговор на основании исследования дела, a комиссиею лиц, которые должны были знать или предполагались знающими обвиняемого и на этом основании произносившие над ним приговор. Освобождение от партийности самое трудное дело культуры и происходит исподволь, лишь веками делая заметные шаги к прогрессу. Как долго, напр., вдова не имела возможности преследовать убийц своего мужа, так как без мужа она не имела своей партии; a когда у убийц таковая была, то попытка преследовать их оканчивалась для нее лишь взысканием с нее же за недоказанное обвинение. Долго дух партийности въявь проникает юрисдикцию присяжных и тщетными остаются усилия противодействовать этому при составлении списка присяжных. Наследственное варварство побуждало каждого смотреть на своего соседа, как на своего врага; отбирать у других то, чего они не умели удержать, исключать других от преимуществ, которые он сумел установить для себя и своей клики. Из акта об обязанностях жителей для сохранения мира, изданного в 1233 г., видно, какая еще первобытная дикость нравов и какая необеспеченность, ни личности, ни имущества царила тогда в жизни городов. Правила эти были такие, какие должно бы издать, если бы надо было из сожития волков образовывать граждан города. Удивительно ли, что была надобность в таких правилах, когда, как показывают судебные анналы, видные жители Лондона в эти времена еще не стеснялись заниматься ночным грабежом и делать набеги на жилища мирных обывателей[2].

Что же касается деревенских нравов, то, по Пайку, насильственный захват земли характеризует их полнее всего; a это —явление, играющее выдающуюся роль в истории преступления. Земля с самого начала доставалась народам не иначе, как путем захвата. Из этого выработалось понятие, что для титула владения имением необходимо во что бы то ни стало фактическое в него вступление. Отсюда и датирует насильственное вторжение позднейших времен, которое тщетно стремились искоренить многие отдельные законы Англии и которое никогда бы не было искоренено, если бы не пришла на помощь власть более сильная, чем законодательство—культура. Судебные протоколы изобилуют делами о насильственном вторжении в имения еще в XIV веке. В сущности вторжения эти, совершавшиеся под предлогом нарушенного права, были форменным разбоем и грабежом, целиком гнездившимся в традициях междоусобицы первичных времен. Да в списке дел за двенадцатый год царствования Вильгельма III (1700 г.) еще имеется одиннадцать случаев насильственного захвата земель. Полтораста лет раньше удивлялись бы столь малому количеству их; полтораста лет спустя желание добиться своего права на имение в Англии путем насильственного вторжения могло бы придти в голову только сумасшедшему. Насильственное вторжение исчезло в течение первой половины XVIII столетия и никогда уже в прежней форме не оживало. Это, говорит Пайк, пожалуй, самый высший триумф закона и порядка над насилием и захватами, какой можно отметить в чем бы то ни было в истории цивилизации; это чуть ли не лучшая иллюстрация той победы, которую одержала цивилизация над дикими привычками и дикими приемами[3]. Таким образом можно сказать, что под символическими обрядностями, которыми обычно обставлен теперь еще судебный ввод во владение, кроются окаменелости весьма трагических явлений продолжительного прошлого.

И вообще Пайк констатирует, что уважение к закону и любовь к порядку не были еще характеристическою чертою англичан даже в то время, когда Тюдоры были сменены Стюартами (Иаков I, с 1603 по 1625 г.) и еще менее, конечно, когда Тюдоры сменяли своих предшественников-Плантагенетов (Генрих VII, с 1485 по 1509 г.). Сопротивление силою исполнению решения было самым обычным явлением при Генрихе VII; шерифы и пристава несли службу, которая была сопряжена со смертельною опасностью еще при Елизавете. Схватиться за оружие, какое было под руками, за меч, за лук, стрелы, дубинку, чтобы освободить арестуемого или для возвращения имущества, отобранного в исполнение судебного решения, почиталось известными классами населения (так наз. благородными) за заслугу еще при восшествии на престол Генриха VII, за деяние, вполне простительное еще при восшествии Иакова I[4]. Наконец, на отдельных видах преступлений Пайк показывает в разных местах своего исследования, каковы были испытания, выдержанные задачами культуры, пока она превратила обитателей Британии в теперешних англичан; так, расправа ножом почитается теперь unеnglish, a в одно время она была самым обыкновенным делом в Англии; протест против пускания в ход при драке ножей начался не ранее XVII столетия; обманы, надувательства, мошенничества всех видов и сортов в торговле и промыслах практикуются до самых позднейших эпох; контрабанда — самое выдающееся преступление Англии еще во второй половине ХVIII столетия; кроме клятвопреступления, которое было глубоко вкоренившимся (еще с института очистительной присяги) преступлением Англии, никакое преступление, по его словам, не казалось в то время более национальным[5].

Вместе взятое, все это показывает, что американская жизнь, реципируя английское право и английские учреждения, получила их в зрелом виде после продолжительного и мучительного процесса исторической их выработки. Американцы не вырабатывать их наново должны были, a лишь усваивать, приноравливая к новым требованиям и эмансипируя от последов их младенческого периода в европейских условиях. Этот процесс усвоения, конечно, также имеет свои исторические фазисы; но смена их происходила, начиная с соответствующих фазисов европейской истории более позднего периода, и совершалась в несравненно более скором темпе, если и напоминая в известной части историю Европы, то, так сказать, не по полному курсу ее, a лишь в конспекте. К уяснению этого может служить параллель с современной американской литературой, богато выросшей на образцах и под влиянием английской, не переживая тех условий, когда создавались народный эпос и другие первичные ее формы в самой Англии.

Эмигрант, покидавший Европу, искал освобождения своей личности от политического и религиозного гнета; а, прибыв в Америку, нуждался в тех многообразных формах содружества с себе подобными, которые могли бы удовлетворять не только первичным требованиям общественного сожительства, но и более развитым культурным запросам. Поэтому в правовом и политическом смысле ему нужна была обстановка, совмещающая в себе наиболее полную индивидуальную свободу с наиболее широко поставленною независимостью общественной деятельности и инициативы. Этому лучше всего соответствовали начала английского права, взятые независимо от исторических и международных условий существования Англии в Европе. Это и дало в результате демократический строй Америки, строй свободного политического общежития наиболее совершенный, какой человечеству пока удалось создать.

I.

В деле правосудия и его организации демократическое начало обнаруживается в значительной самодеятельности, которую проявляет общество в борьбе с преступлением. Борьба эта и признается задачею не столько отдельного органа власти, сколько самого общества, долженствующего не только, так сказать, оплачивать эту должность, a служить ей собственной энергиею и инициативою. Прокуратуры в европейском смысле в Америке не водится. Атторней, воплощающий в себе обвинительное начало процесса, может начать преследование за преступление не иначе, как по жалобе частного лица, хотя бы это и не был потерпевший, по требованию судьи или жюри присяжных. Существуют зато многочисленные частные союзы и корпорации, давние и вновь возникающие, за которыми признается право на возбуждение уголовных преследований; таковы, общества для преследования жестоких родителей и мужей, для преследования азартных игр и шулерства, для преследования сводничества и т. п. О деятельности этих обществ может дать понятие, например, такой факт, что, так называемое, Gerry Society, общество защиты детей против жестокого обращения, действующее в пределах одной лишь части, старой, гор. Нью-Йорка, расходует в год свыше 200,000 р., из коих треть дает ему городское управление, a остальные средства составляются из частных источников. Все эти общества осуществляют свою обвинительную функцию чрез особых представителей, называемых officer of the peace— характерное название: задача их не столько в изобличении виновных, сколько в служении делу умиротворения. Как широко практикуется начало приватных средств в тех областях, в которых европейская точка зрения ищет спасительного заступничества от одних только органов публичной власти, можно иллюстрировать еще лучше такими примерами. В Америке нет судопроизводственных законов о праве бедности, т. е. законов, освобождающих неимущих от судебных пошлин и других процессуальных расходов[6]; но есть благотворительные общества, которые берут на себя судебную защиту бедняков; одно такое общество Нью-Йорка (Legal Aid Society), например, оказало судебное заступничество за один 1903 г. более чем восемнадцати тысячам клиентов, израсходовав на это свыше 100,000 руб. Еще более частноправовой характер имеют следующие виды явлений, казалось бы, исключительно публично правовой сферы: так как над опекунами общественные учреждения не могут проявлять достаточно реального надзора за их распоряжениями имуществом малолетних и это часто ведет к невознаградимым потерям для последних, то существуют особые общества, которые за известную премию принимают на себя гарантию за целость имущества; фактически тогда надзор за действиями опекунов переходит к этим обществам[7]; так как бесспорность границ и земельных участок, a равно правомерность их переходов из рук в руки в таких крупных центрах, как Нью-Йорк или Чикаго, составляют вопрос чрезвычайной важности, то существуют особые общества, которые занимаются исследованиями по истории каждого участка и за известную премию гарантируют новому приобретателю усадьбы неоспоримость его владения.

Но в таком случае, при столь явном отсутствии гарантий от безнаказанности преступлений, которую европейская точка зрения привыкла связывать с наличностью централизованной в представителях публичной власти репрессии, как же обстоят дела в Америке, каково действие того аппарата, который должен охранять общежитие от преступных посягательств и вести с ними уголовную борьбу? На это служат ответом любопытные статистические данные, собранные Гартманом. Из сопоставления их явствует, например, что годично в районе Нью-Йорка, равном Берлину, или Чикаго, равном Гамбургу, возбуждается гораздо меньшее количество уголовных преследований, чем в последних; что в целом штате Огайо, равном по населению Саксонии, возбуждается их не более одной четвертой части того, что в Саксонии. Преступность же, как оказывается, в Америке сравнительно с европейской уменьшается. К американской юстиции менее всего подходит, притом, обычное в Европе уподобление следственной процедуры паутине, «где вязнет маленькая муха, a муха сильная всегда пройдет».

Но, как известно, тяжкие виды преступности под влиянием культуры повсюду вымирают. По сопоставлении, например, данных о численности населения и количестве дел об убийствах, Кайк приходит к выводу, что риск и опасность пасть от руки убийцы теперь в Англии в 37 раз меньше, чем были пятьсот лет назад[8]. В Англии же и вообще преступность идет сравнительно с другими странами Европы на убыль. Так что в этом явлении американской жизни не приходится видеть особенно характеристической черты именно демократического ее строя. Насчет этого строя Гартман и ставит не это. На его счет он ставит защитительную тенденцию, проникающую весь американский уголовный процесс во всех его фазисах и проходящую красною нитью по ее истории. Но и эта черта уголовного процесса присуща также современному английскому суду; но только современному; это тенденция, приобретенная им в позднейшее время; предшествовало же продолжительно совершенно иное, можно сказать, диаметрально противоположное отношение к обвиняемому. По этому поводу Пайк говорит: кто внимательно изучит протоколы по делам о политических и общих преступлениях в начале XVIII столетия в сравнении с протоколами начала XIX столетия не может не обратить внимания на чрезвычайно существенную перемену, происшедшую в процессе: старинные стремления запугать обвиняемого бранью, раздающеюся из-за судейского стола, истолковывать все против него и лишать его, елико возможно, всяких объяснений, заменяются покровительством, неизменно ему оказываемым, желанием, наоборот, оценивать все для него благоприятным образом и даже наклонностью отыскивать во что бы то ни стало сомнения, которые должны быть истолкованы в его пользу[9]. Характерно, между прочим, то, что отступления от нормального процесса в атом отношении практиковались больше и дольше всего и в Англии по политическим процессам[10]. Защитительная же тенденция американского процесса, как естественный протест против политического и церковного произвола, от которого эмигранты спасались за океан, по утверждению Гартмана, составляет заметную его черту с самого начала. С самого же начала, говорит он, карательные приемы Америки проникнуты духом широко применяемой милости. Это обнаруживалось даже при условиях грубой и изобиловавшей насилиями первоначальной колонизационной жизни, как только формировался какой бы то ни было, хотя бы еще самый элементарный, правопорядок. Воззрения первых пионеров и их общин давали тон и направление публичной жизни новых штатов. Дух таких общин побудил Мичиган, объявленный штатом в 1837 г., тотчас же провозгласить у себя отмену смертной казни. В то время, помимо недолговечных попыток к этому в конце XVIII века в Австрии и в Тоскане, ни в одном европейском государстве не была еще отменена смертная казнь. В связи с наклонностью к милости находится и наклонность к исключению из целей наказания возмездия самого по себе. Эта тенденция проникала уже, под влиянием квакерского духа, начатки, так называемой, пенсильванской системы, основа коей—одиночное заключение рассчитано на то, чтобы не воздаяние чинить преступнику, a вызвать в нем раскаяние. На подобных началах выработалась вся современная карательная система Америки с такими преобладающими в ней тенденциями, как широко практикуемое сокращение сроков наказания, как замена принудительного режима условиями свободного и покровительствуемого труда. Нельзя не признать, говорит далее Гартман, что в гуманитарном направлении современного уголовного права Европы большею частью содержатся, не всегда ясно сознаваемые, но несомненные отголоски именно этого американского духа.

Гартман находит, что суд, творимый именем народа, должен тем самым воспитывать более гуманное отношение к обвиняемому, нежели суд, творимый именем отдельного повелителя или главы. В последнем случае налицо невольное противоположение преступника чему-то выше, отдельно от него стоящему, которое с ним не может иметь ничего общего, которое для него недосягаемо и которое поэтому может к нему в лучшем случае снизойти, но которое нормально должно по отношению к нему блюсти свою строгость, суровость и недосягаемость. Тогда как суд, творимый именем народа, в себе носит сознание своей общности с личностью преступника как гражданина, равного другим гражданам, и, не содержа вышесказанного противоположения, такой суд скорее склонен смотреть на преступившего законы общежития как на субъекта, которому ничто человеческое не чуждо, a на его деяние, как на порождение не его только злой воли, но и условий обстановки и среды; вина индивидуальная становится сколком вины всего общества, вины коллективной, a кара за нее, ослабевая в своей суровости, дает все больше и больше места элементам заступничества. Плодами такого рода воспитания масс, по Гартману, и надо считать ту гуманность и снисходительность, которые бросаются в глаза в Америке всякому, теперь знакомящемуся с тамошними уголовными судами или тюрьмами. Все общественное мнение проявляет там тот же дух. И в газетах отражается эта тенденция, если сравнить их отчеты об обнаруженных преступлениях и судебных процессах с такими же отчетами хотя бы немецкой прессы; в них тон в этом случае совсем иной, все изложение иное, хотя бы дело касалось и тяжкого деяния: если имеются только подозрения, легко допускаются сомнения в вине; если нет места этим сомнениям, то видно тотчас же стремление выискать основание к снисхождению в прошлом виновника или в особых обстоятельствах случая.

Человек, как единица, ценится выше в тамошних условиях и с ним обращаются бережнее. Тут играет известную роль u различие в экономических факторах. Америка изобилует природными богатствами, и, если испытывает нужду, то не в них, a пока только в населении. Человек, говорит по этому поводу Гартман, расточителен в Америке при обращении с природными богатствами и сдержан при обращении с себе подобными; тогда как в переполненной Европе человек всячески себя сдерживает в обращении с дарами природы и, можно сказать, расточителен, когда вопрос идет об экономии людьми. Наконец, известную долю указанного направления должно отнести на счет оптимизма, присущего вообще американцам, который констатируется всеми исследователями их культуры и ставится в связь с колонизационным прошлым и настоящим страны: колонистом ведь может стать только тот, кто верит в предстоящее ему лучшее будущее. Оптимизм поэтому, можно сказать, предопределен для Америки. К такому заключению приходит, например, в своих недавно опубликованных наблюдениях над американцами историк Карл Лампрехт[11]. Однако, чтобы у колониста сохранился его оптимистический пыл и не перешел под влиянием встретивших его в новых условиях разочарований в пессимизм, требуется, чтобы надежды его на лучшее будущее сбывались, чтобы совершенный им шаг не вызывал в нем раскаяния. Этого последнего переселившееся за океан человечество отнюдь и не испытывает. Сохранением же и развитием лучших сторон человеческого духа американское население обязано демократическому строю своих политических и общественных учреждений, столь удачно комбинирующих пользу общую с самой широкой индивидуальной свободой и личной инициативой.

Для иллюстрации того, что именно в этом отношении дает непосредственно истый демократический строй, Гартман делает сопоставление деятельности судов отдельных штатов с деятельностью в них же судов федеративных. Последние ведают только некоторую категорию уголовных дел общегосударственного значения, как-то: нарушение законов о почте, о монете, о контрабанде и т. п. Федеративные судьи не выбираются, a назначаются из Вашингтона; точно также как назначаются и атторнеи этих судов. И оказывается, что в этих судах, также как и в особых местах заключения, которые устраиваются центральным правительством, царит дух несравненно более суровый, порядки гораздо менее подвижные и режим, в общем напоминающий европейский бюрократизм. Характерен в этом отношении и следующий факт. Столица Вашингтон пользуется особого рода экстерриториальностью: она не принадлежит ни к какому штату и управляется не выборными властями, a магистратом, назначаемым президентом республики. И оказывается, что это заметно сказывается бюрократическим духом всего управления; число же уголовных преследований, возбуждаемых носителями власти, здесь в два, в три и даже в пять раз больше, нежели в других городах с таким же по численности населением.

С другой стороны, необходимо обратить внимание на те особые условия или, точнее, на отсутствие этих условий, благодаря которому американскому общежитию удалось осуществить в самом чистом виде истинно демократический строй и дух отношений. A именно. В ней не имел места, ни военный режим, которому такую дань платила и платит Европа, ни династические споры и соревнования, стоившие столько напрасной крови. Об огромной роли, какую то и другое играло поддерживанием диких наклонностей и упражнением жестоких чувств в истории преступления, говорит неоднократно в своем исследовании Пайк[12]. Он исторически доказывает, что главным элементом преступных наклонностей в массах всегда были и есть военные надобности и привычки. Изо всех факторов преступности, говорит он, ни один так не нагляден, как война, ибо наличность ее неизменно влечет за собою усиление преступности, a отсутствие также неизменно сопровождается повсюду ослаблением преступности[13]. История же Англии, как и всей Европы, есть до последнего столетия почти сплошное военное положение с незначительными перерывами, которые составляли не более, как краткое перемирие. Тогда как история Америки не представляет ничего подобного и совсем не грешна никакими династическими счетами или происками.

Всем этим же причинам расцвета демократического духа Америка обязана, по Гартману, и гуманитарным, защитительным строем уголовного процесса, каким она отличается. К характеристическим в этом отношении подробностям ее уголовного процесса мы и переходим теперь, сделав здесь еще одно только общее указание, что к выводу о преобладающей защитительной тенденции в уголовном процессе Америки приходит также и другой большой знаток американской жизни и культуры, профессор гарвардского университета Гуго Мюнстерберг. В этом отношении он проводит такую параллель: немец сосредоточивает свое правосознание на том, чтобы ни под каким видом виновный не избег законной кары; американец, напротив, сосредоточивает свое правосознание на том, чтобы ни в каком случае невинный не понес наказания[14]. Мюнстерберг, при этом, также приводит эту тенденцию уголовного процесса в связь с демократическим духом народа и страны.

II.

При переводе английских процессуальных порядков на американския условия Большое жюри присяжных не только сохранило функции, которые ему первоначально принадлежали в Англии, но их расширило и преумножило. В Англии Большое жюри, возникшее из обыскных людей, которых в оно время представители короны или церкви опрашивали о разных местных нуждах и, между прочим, о преступлениях, постепенно перешло в институт, функционирующий преимущественно как орган предания суду, иногда лишь берущий на себя инициативу возбуждения уголовного преследования. Оно действует негласно, без вызова обвиняемого и его свидетелей, опрашивает обвинителя и иногда его свидетелей и ограничивается решением вопроса о годности или негодности обвинительного акта для направления его суду обыкновенного Малого жюри присяжных. В Америке же, согласно с общим характером народовластия, Большое жюри не только осуществляет обвинительные функции в качестве представителя общины, но проявляет значительно разностороннее ее контролирующую власть. Оно часто само назначает расследования по разным возбуждающим общественное внимание происшествиям; так, наприм., в 1904 году в С.-Луи Большое жюри потребовало проверки списка избирателей, относительно которого циркулировали разные темные слухи, и высказало свое суждение относительно некоторых сомнительных пунктов, касающихся их составления. В законах штата Теннеси прямо выражено, что Большое жюри, будучи обязанным исследовать все уголовные деяния своего округа, имеет право производить ревизию устройству и управлению мест заключения, проверять наличность общинной кассы и залогов, вносимых должностными лицами, исследовать случаи каких бы то ни было препятствий или беспорядков на общественных дорогах и проч.: при этом оно имеет право приглашать и допрашивать под присягою свидетелей, каких найдет нужным; ему принадлежит, как после приведенного само собою разумеется, право назначать следствие по поводу каждого дошедшего до него известия о преступлении или проступке, если оно признает это известие заслуживающим доверия. В американской жизни Большое жюри, по словам Гартмана, занимает до известной степени центральное место. Точно так, как при внешних беспорядках шериф становится центром, организующим гражданскую самооборону, Большое жюри во всякое время может стать центром, около которого группируются жалобы и недовольства, вызванные беспорядками правового характера.

Что касается Малого жюри, т. е. суда с присяжными, то характеристическим отличием Америки в этом отношении является перенос центра тяжести процесса не только по вопросам факта, но и по вопросам права, с судьи на коллегию присяжных. Во многих штатах присяжным принадлежит право указания на вид подлежащего применению наказания. Так, в штате Луизиане, Калифорнии, Иллинойсе и др., присяжным предоставляется право по делам, грозящим применением смертной казни, где она еще сохранилась, прибавить к обвинительному вердикту оговорку „без применения смертной казни» (guilty, without capital punishment). Если же это право рассматривать только как перешедшее к присяжным право помилования, то целый ряд других определений такого же характера указывает именно на тенденцию расширить компетенцию присяжных на вопросы права; так, наприм., в штате Миссури присяжные определяют продолжительность заключения, которому должен подлежать обвиненный, и даже вид заключения, если по закону их имеется несколько. Где введены приговоры без определения судом самого срока заключения, о приме-нении этого вида приговора предоставляется сказать свое слово присяжным. Да в процессуальном уставе штата Иллинойс 1903 г. в § 431 прямо выражено, что присяжные в уголовных делах являются судьями факта и права («Juries in all criminal cases shall be judges of the law and the fact»). Отсюда вытекает и то, что напутственное слово председательствующего судьи теряет тот подавляющий авторитет, который ему свойственен в английском суде. Гартман отмечает, что это течение усилилось с тридцатых годов прошлого столетия, когда демократизация общественного строя стала осуществляться особенно настойчиво. В английском суде напутствие судьи присяжным всегда устное; в Америке стали заводить правила о чтении напутствия в письменном изложении; такой порядок легко сводит напутствие к чтению шаблонного разъяснения по печатному тексту. Бывает и так, как в Делаваре, где в делах, в которых сидит по несколько судей (наприм., об умышленном убийстве), присяжным дают под-ряд напутствие каждый из судей, и напутствия эти поэтому нередко разноречивы.

Вопрос о положении и роли судей в стране разрешается прежде всего по тому признаку, избираемы ли они населением, или назначаются какою-нибудь центральной властью. Англия—страна назначаемых судей по преимуществу. Америка же олицетворяет собою противоположный тип. В этом пункте наглядно выражается контраст политического строя той и другой страны. В первоначальных штатах судьи были назначаемы. Но когда стали организовываться новые штаты, то получил преобладание противоположный принцип. Это началось со штата Индианы в 1816 г. и затем повторилось при образовании штата Миссисипи в 1832 г., штата Мичиган в 1835 г., штата Иова в 1846 г., штата Калифорнии в 1849 г. и т. д. Самая форма избрания видоизменялась: то избрание происходило в представительных собраниях отдельных штатов, то непосредственно населением каждой местности. Изменялись и сроки, на которые избрание совершалось: то оно было пожизненно, то в пределах тех сроков, на которые избираются остальные должностные лица (большею частью на четырехлетие). Избрание непосредственное и срочное получает все большее и большее преобладание. К нему перешло уже и большинство старых штатов. Это тенденция несомненно в связи с все возрастающею демократизациею всего строя управления.

Представляется уместным здесь же указать на высокое положение, занимаемое в народном мнении должностью судьи, и на фактическое соответствие американских судей этим требованиям, констатируемое столь авторитетным знатоком американской политической и общественной жизни, как Джемс Брайс, который, должно при этом заметить, принципиальный противник избирательного начала в применении к судейской должности[15]. «Кто раз был судьею, всегда останется судьею» (once a judge, always a judge), говорят американцы и потому титулуют так каждого бывшего судьею, занимается ли он после того адвокатурою или другой профессиею, охотно поддерживая его кандидатуру на всякую общественную должность.

Про выборное начало в отношении судей Гартман, между прочим, делает такое общее заключение: выбор судей народом, воз-зрение, что община есть настоящий источник и носитель правопорядка, и влиятельное положение присяжных в уголовном процессе—все это находится в живой связи одно с другим; все это выросло на одной и той же общественной почве; каждый из этих моментов подкрепляет остальные, будучи одновременно и причиной и следствием их.

В отношении судейских функций в Америке и их взаимоотношения с адвокатурою весьма интересные суждения принадлежат также Мюнстербергу, который признает в этом случае величайшее значение за юстициею, творимою, по англо-американскому образцу, не по предписаниям писаного кодекса, a по обычному праву и прецедентам, что, относясь главным образом к гражданскому праву, не может остаться без влияния и в области, чаще кодифицированного, уголовного права и процесса.

«Немецкий судья,—говорит он,—имеет перед собою готовые правовые нормы и является их слугою; американский судья создает право и является его господином. Но когда решение судьи связано с прецедентами, то участь сторон в процессе зависит от того, в состоянии ли они указать на прецеденты, говорящие в их пользу. Тяжущиеся, конечно, этого сами не могут; в этом задача адвокатуры. Этим открывается для адвоката поприще деятельности, гораздо более влиятельное, чем, например, у немецкого адвоката. Он должен заняться не только особенностями одного данного случая, a установлением связи между единичными особенностями этого случая со всем историческим прошлым. Этим призвание адвоката приобретает внутреннее значение, которого немецкий адвокат вообще не знает и которое неизбежно во многих случаях превосходит значение самого судьи, так как судья вынужден придерживаться прецедентов, которые указываются адвокатами каждой из сторон. Но судьи избираются по преимуществу из адвокатов и, следовательно, сами того убеждения, что истинное право содержится в прошлых решениях и что новые решения, постановляемые судом, только тогда ценны, когда они внушают к себе по своему существу уважение представителей адвокатуры. Поэтому адвокаты и судьи образуют нечто единое. Они сообща представляют исторически сложившееся и ежедневно образующееся правосознание, которое из этого постоянно живого источника с несравненною свежестью и непосредственностью проникает в массы»[16].

Судья в Америке функционирует не только как власть, воздающая за совершенное преступное деяние, но и как власть, предупреждающая насилие и своеволие. Если судье заявляют об угрозах или похвальбе, произносимых кем-либо в его округе, он имеет право вызвать это лицо, произвесть расследование по этому поводу и, если признает это нужным, потребовать обеспечение от этого лица в том, что оно не приведет своей угрозы в исполнение; обеспечение это может состоять в денежном залоге, в благонадежном поручительстве, a иногда и до представления этих гарантий в лишении свободы. В этих случаях судья действует как хранитель мира—Conservator of the Peace, в роли, с которою в значительной степени связано уважение, внушаемое населению этой должностью.

У каждого читателя, однако, когда он встречает изображение, подобное вышеприведенному, идеалирующее судебный строй и порядки Америки, непременно рождается вопрос, как же все это примирить с явлениями дикой саморасправы и жестокости, известными под названием линчевания и столь сравнительно часто отмечаемыми в хронике американской жизни? На этих явлениях останавливается, конечно, в своей книге и Гартман. Он, понятно, не берется их оправдывать, но в объяснение их вносит довольно интересную и новую точку зрения. Он говорит, что судить об этих явлениях надо, прежде всего, применяясь к некоторым условиям американской жизни характера исключительного. К разряду их относится пресловутый негритянский вопрос, вызываемый расовым антагонизмом и рабовладельческим наследием. Что же касается народной саморасправы, чинимой над неграми (объектами линчевания служат по преимуществу чернокожие), то с политической точки зрения надо в этом видеть общинный самосуд в буквальном смысле этого слова, т.е. осуществление общиною своего коренного права чинить суд и расправу над преступниками, того права, которое она вообще делегирует своим избранникам-судьям и шерифам, и которое она в этих случаях или на такой случай возвращает себе обратно. Тут происходит не возмущение народа против властей предержащих, как надо бы рассматривать линчевание с точки зрения и в обстановке европейской, a как бы судебная расправа правильного носителя судебной власти, но без обычных посредников ее: община судит виновника возмутившего ее деяния сама, без участия облеченных ею же для этого органов власти. Надо при этом иметь в виду, что случаи линчевания бывают обыкновенно не тогда, когда есть сомнение в виновнике деяния, a только тогда, когда деяние и его несомненный виновник вызывают у толпы требование примерного наказания тут же на месте. В этом случае,—говорит Гартман,—сказывается взгляд американцев, в их отношениях к неграм, на суд присяжных, как, в известном смысле, на суд пэров для белых, как на благородное судилище, гарантиями коего недостойны пользоваться чернокожие их сограждане, те в особенности, которые въявь обнаружили свои низменные животные инстинкты (линчевание обыкновенно вызывается насилием негра над белой женщиной).

Тем не менее, конечно, линчевание остается позорным пятном современной Америки, пережитком старых традиций, которым давно бы пора отойти в безвозвратное прошлое. Вместо того мы видим, что линчевание настолько еще там привлекательно для многих, что железные дороги не стесняются объявлять о специальных поездах в места, где по слухам по какому-нибудь из соответствующих случаев оно ожидается. Это, впрочем, одна из тех принадлежностей рабовладельческого наследия, которые и во многих других отношениях не дают о себе забыть Америке, будучи серьезными путами для беспрепятственного дальнейшего следования по пути прогресса культурного и политического. Гартман не раз в своем исследовании обращает внимание на то, что выдающиеся и привлекательные черты американской жизни и судебного строя обнаруживаются пока только в штатах давних и новейших, a отнюдь не в южных, бывших ареной рабовладения и заключающих в себе поныне главную массу чернокожих потомков, лишь четыре десятилетия тому назад отмененного, a до того столетиями в них сосредоточивавшегося, рабства.

Вообще должно иметь в виду, что при американских условиях политических, исторических и этнографических, при столь большом разнообразии в составе населения и времени вступления отдельных местностей в общий политический союз, при совершенном отсутствии какого-нибудь одного централизующего начала, которое могло бы сразу заводить и насаждать повсеместно одни порядки, отменяя прежние; при наличности, наоборот, совершенно иного начала, по которому каждая часть союза развивается самостоятельно и политически независимо одна от другой, нельзя и думать, что та часть развития и совершенства, до которой дошел один из штатов, есть доказательство такой же степени, достигнутой остальными. Ничуть не бывало. Во многих местах сохраняются еще разные печальные пережитки старого. Например, в миниатюрном штате Делаваре лишь в прошлом году отменен позорный столб, у которого выставлялись некоторые из преступников. Есть и поныне случаи применения карательных мер, которые никакому рациональному взгляду не соответствуют; наприм., в штате Вайоминг в 1905 г. введен закон, облагающий особой карой давание «на чай» или «на водку». Но это, конечно, отдельные частности, которые не должны затемнять действительного вида основных течений жизни и нового их направления. Заслуга Гартмана и состоит в том, что он с большим умением разобрался в разноречивых фактах современной американской жизни, отделив в них основное от придаточного, постоянное от временного, и установив истинное течение идей и стремлений в занимающей нас области.

III.

Защитительная тенденция уголовного процесса Америки может быть отмечена с самого начала уже на том, что, во-первых, защитник допускается и всегда допускался к участию в деле со стороны обвиняемого во все моменты следствия, и что, во-вторых, при разбирательстве на суде по требованию обвиняемого ему дается защитник по назначению. Английский же процесс очень долго придерживался взгляда, что защитником подсудимого сам судья («the judge is the counsel of the prisoner») и что поэтому ему не нужно никакого особого заступника, a до 1903 г. не знал совсем никакого назначения судом защитника неимущему подсудимому. Роль и положение защитника, как равноправного с обвинителем органа суда, определяется тем общим положением, которое по американскому и позднейшему английскому процессу сам обвиняемый занимает в исследовании дела; a именно, обвиняемый не считается не только формально, но и по всеобщему убеждению обязанным содействовать выяснению дела. Против него предъявлено обвинение, и обвинителю, так же, как истцу в гражданском процессе, надлежит доказывать свое требование перед судом; обвиняемый это тот же ответчик и он ни в чем не обязан помогать направляемым против него судебным действиям. Американский судья действительно считает, что отрицание обвиняемым своей вины ничего не доказывает, тогда как немецкий судья, как говорит Гартман, исходит из положения, что «обвиняемый должен бы прежде всего стараться выяснить дело». Последняя точка зрения есть отправная точка инквизиционного воззрения, по которой правительственная или судебная власть имеет право на истину, к открытию которой ей обязаны содействовать все и в том числе даже тот, против которого она направляет свои действия; тогда как американская точка зрения считает обвиняемого прежде всего носителем прав гражданина, a отнюдь не таким объектом, которого неприкосновенностью можно пренебрегать хотя бы и в видах открытия истины. Обвинитель есть власть, на него нападающая, a защитник—орудие, его обороняющее; исход процесса зависит от результатов их борьбы между собою на суде; обвиняемый в праве ограничиться ролью немого свидетеля этой борьбы; от него американский судья ничего не ждет, a защитника отнюдь он не рассматривает, как одну общую с обвиняемым сторону,—защитник для него третье в процессе лицо, функционирующее на равных правах с обвинителем, как его противовес в процесс. Строй и ход американского уголовного процесса исключает всякий признак господства в нем правительственной власти или какого-либо органа ее, тогда как на европейском континенте главенство прокуратуры—не исчезающая поныне характерная черта всего уголовного разбирательства. По американскому воззрению ни перед какими требованиями уголовного правосудия не должно поступаться гарантиями свободы и равенства граждан. Европейская точка зрения, например, мирится с тем, что ради «раскрытия истины» человек может находиться нескончаемое время под следствием, пока обвинительная власть не исчерпает всех действительных или даже только мнимых для этого средств. A по американским политическим понятиям обвиняемый в каком бы ни было преступлении имеет право, прежде всего, на скорый суд. Об этом внесена особая оговорка в союзную конституцию 1789 г. касательно всех союзных судов, прямо это гласящая: «The accused shall enjoy the right to a speedy trial». To же самое повторяется в органических законах большинства отдельных штатов. Это общее положение получило дальнейшее развитие в таком виде, что, наприм., калифорнийский процессуальный устав вменяет суду в обязанность прекратить уголовное преследование, если обвинитель не внесет его в заседание в течение 60 дней со времени возбуждения. По уставу штата Иллинойс таким присекательным сроком назначается четыре месяца, причем во внимание к особым обстоятельствам суд может продлить обвинителю этот срок, не более, однако, одного раза и не долее, как на 70 дней. Таким образом, вышеприведенная добавка к конституции объясняется не только мнительностью освободительного движения того времени, пуще всего боявшегося тиранических проявлений власти по европейскому образцу, a демократическим требованием гарантий для истинной свободы. И действительно, что дают в этом смысле за гарантию европейские кодексы даже самого прогрессивного типа, когда ни один гражданин в виду отсутствия ограничений для продолжительности предварительного следствия ими не гарантирован от того, чтобы его не мог судебный следователь сгноить в тюрьме по тем или другим подозрениям, могущим оказаться в конце-концов даже и лишенными основания! На континенте Европы, когда говорят о необходимости ускорения процесса, то, главным образом, процесса гражданского по денежным претензиям, a если уголовного, то в видах быстроты репрессии, a отнюдь не с точки зрения политической гарантии для граждан. Европейская практика, уступая требованиям жизни, делает различие в движении дел, подразделяя их, смотря по тому, на свободе ли или нет обвиняемый, на «арестантские» и «не арестантские»; но эта канцелярская гуманность, регулируемая не законом, a циркулярами, конечно, не может быть поставлена в параллель с конституционными гарантиями гражданской свободы.

Продолжительные процессы бывают и в Америке; бывают и такие, по которым обвиняемые находятся годами под стражей; но это только по причине новых сроков, которые суд назначает обвиняемому по его ходатайству для предоставления ему всех средств оправдаться. «Тогда как,—говорит по этому поводу Гартман,—инквизиционный процесс ставит во главе вопрос об обнаружении преступления, американский процесс представляется как бы задающим себе прежде всего вопрос о том, как помочь обвиняемому». Правильность этого замечания подтверждается в особенности тем, наприм., что американский уголовный процесс усвоил себе институт так назыв. new trial, который существует в английском гражданском процессе. Он состоит в том, что судья, при участии которого состоялся приговор присяжных, или высший суд может назначить по просьбе обвиняемого, если признают уважительными его доводы к тому, новое разбирательство этого дела перед другим составом присяжных. Само собою разумеется, что это возможно только в случае обвинительного приговора.

Бывают случаи, когда и обвинитель получает право на возбуждение вновь дела; но это только при так называемых mistrials, т. е. когда присяжные не приходят к требуемому единогласию и значит никакого приговора по делу не произносится. Тогда разрешается обвинителю домогаться рассмотрения того же обвинения перед другим составом присяжных. Хотя никакой закон не ограничивает числа таких возобновлений дела при повторившемся mistrial, т. е. когда опять присяжные не пришли к единогласию, на практике более двух раз обвинители о праве возобновления дела на этом основании не пытаются ходатайствовать[17].

Защитительная тенденция весьма явственна на следующей подробности процессуальных правил. Хотя обвинитель и ограничен в сроке, в течение которого он должен представить свой обвинительный материал на рассмотрение суда, тем не менее от него требуется, чтобы его свидетели непременно были налицо; чтение их показаний, отобранных в другом месте, не допускается; тогда как обвиняемый имеет право пользоваться при известных обстоятельствах и письменными показаниями своих свидетелей.

Демократизация процесса в сравнении с английским выражается в том еще, что по конституции многих штатов каждый гражданин имеет право не только по преступлениям, но и при обвинении в проступке требовать разбирательства дела при участии присяжных; в этих случаях но делам о полицейских правонарушениях фигурирует особое жюри в составе лишь пяти человек. Затем, та же тенденция заключается в правиле, что каждый из соучастников преступления имеет право требовать, чтобы о нем дело рассматривалось отдельным составом присяжных; в этом правиле явственно сказывается, насколько доминирующим над всеми остальными соображениями в уголовном процессе является стремление оградить интересы и права обвиняемого, как гражданина; так что, сколь затруднительно от этого ни было бы положение обвинения, коль скоро обвиняемому кажется, что от совместного рассмотрения дела о нем с другими обвиняемыми нарушается или перебивается внимание присяжных к вопросу об его вине, на полноту коего при постановлении ими вердикта он в праве претендовать, дело о нем должно быть выделено в особое производство. Интересы полноты картины учиненного несколькими соучастниками преступления, ради которых существует в европейских кодексах правило о совместном суде над все-ми участниками деяния (так назыв., нераздельность процесса), здесь уступают политическому требованию равного и одинакового для всех без различия суда. В Англии нельзя только соединять дел по совокупности преступлений, a нужно отдельное производство по каждому отдельному обвинению; a здесь каждый обвиняемый даже по одному и тому же с другими обвинению в праве требовать отдельного над собою суда. Само собою, далее, разумеется, что обвиняемый в Америке в праве требовать публичного рассмотрения своего дела решительно всякого, без каких бы то ни было исключений. Американцы считают,—говорит по этому поводу Гартман,—что истинные интересы государства никогда несовместимы с тайным производством суда.

При выборе состава присяжных стороны чрезвычайно широко пользуются правом отвода, и без объяснения причин, и по причинам, легко получающим одобрение судьи[18]. С этим находится в связи явление, особо характеризующее чисто состязательный принцип американского процесса, что иногда состав присутствия ограничивается, за недостаточностью подходящих лиц по списку, одиннадцатью или даже только десятью присяжными, вместо двенадцати, если об этом состоится соглашение между сторонами. Соглашению принадлежит еще большая роль в так называемых компромиссах обвиняемого с судьею и обвинителем. Субъект, наприм., обвиняемый в краже со взломом, признает себя виновным, но только в простой краже, или обвиняемый в убийстве признает себя виновным, но лишь в нанесении побоев или раны. Тогда производство на этом оканчивается и судья приговаривает виновного к наказанию по установленному его признанием деянию. Английский суд также может при сознании обвиняемого в менее тяжком, чем ему приписываемое, деянии приступить без дальнейшего разбирательства к постановлению приговора о наказании; но на практике судьи там на это идут только тогда, когда разница в наказании от этого получается незначительная. Американские же судьи очень часто соглашаются на этот компромисс при явной даже выгоде от этого для обвиняемого, так как преобладающая у них тенденция, пользующаяся популярностью и среди населения, что дело борьбы с преступлением чрез наказания не столько в том, чтобы отягощать участь виновного, сколько в том, чтобы только не оставлять преступных деяний безнаказанными. Сходство начал уголовного процесса Америки с ее гражданским процессом, сказывающееся на многих других подробностях, на этом примере решающего значения, придаваемого соглашению сторон предпочтительно пред соображениями о суверенитете карающей власти государства и тому подобными суровыми принципами, особенно наглядно.

Своеобразную роль в англо-американском процессе играет вопрос о показании на суде самого обвиняемого. На смену системе пыток в новейшую эпоху, как известно, выработалось повсюду правило о том, что обвиняемый не может быть принужден к даче показаний и имеет право ограничиться заявлением, что он не признает себя виновным. Правило это учредители американского союза сочли настолько существенным правом гражданина что внесли его в свою конституцию в виде положения: никто но может ни в одном уголовном деле быть принужден к даче показания против самого себя (No person shall be compelled in any criminal case to be a witness against himself). Почему было сочтено нужным так риторично провозгласить это правило, будет понятно, если принять во внимание те приемы, к которым старый европейский режим прибегал в этом отношении, чтобы добиться по делу прежде всего показания самого обвиняемого. Относительно Англии мы, по Пайку, узнаем об этом следующее.

Когда произошла отмена ордалий, то выработалась другая мера для побуждения обвиняемых к даче показания, a именно: тех, которые, будучи призваны на суд, безмолвствовали, подвергали заключению в помещении не более обыкновенной клетки и не давали есть. Это называлось «prison forte et dure», установленное особым статутом Эдуарда I (в конце XIII ст.). Через сто лет, при Генрихе IV (в конце XIV стол.), «prison forte et dure» изменена была в «peine forte et dure», в особый вид пытки путем прессования, которая применялась к обвиняемым, отказывавшимся от ответов на допросе. До применения ее обвиняемый был предупреждаем о том, что ему грозит за его молчание, и ему давалось несколько часов на размышление. Если и после того он продолжал отказываться от дачи показания, над ним произносился приговор, буквально гласивший следующее: «Вы будете отведены назад в тюрьму, откуда вас привели, и будете помещены в яму, куда не проникает свет; будете там голый, с повязкою на бедре, положены спиною на голый пол; на ваше тело будет положен железный груз, какой оно только сможет вынести, и еще больший; вы не получите никакого питания, кроме трех кусочков черствого хлеба в первый день, трех капель вонючей воды из ближайшей к тюрьме лужи на второй день, и затем опять трех, кусочков черствого хлеба на третий день, трех капель воды на четвертый, и в такой очереди далее, день за днем, пока вы не умрете»[19].

Применение особых наказаний к обвиняемому за «непослушание» практиковалось очень долго в Европе даже после формальной отмены пыток. Пережиток этого содержится еще в настоящее время в нашем уложении о наказаниях, которое в числе обстоятельств, увеличивающих вину и наказание, признает и то «чем более виновный при следствии и суде оказывал неискренности и упорства в запирательстве» (ст. 129). Нечего и говорить о том, как широко применялось требование от обвиняемого «искреннего признания и покаяния» при следствиях по политическим делам. Вот почему отцы американской конституции, у которых беспрестанно носились в душе опасения, как бы в их новом отечестве не повторились акты европейской тирании и произвола властей, нашли нужным оградить в хартии свободы особым параграфом права обвиняемого как гражданина.

Таким образом ясно, что освобождение обвиняемого от активного участия в расследовании дела собственными показаниями происхождения чисто политического. Оно составляет по происхождению гарантию для обвиняемого, a не ограничение его в правах. Фактически же оно превратилось в это последнее, в ограничение его в правах. Англо-американский процесс не знает других показаний, как показания, данные под присягой; судьи же отказывали обвиняемому в приводе его к присяге, так как присяга обязывает к откровенности, a откровенность несовместима, если не имеется об этом какого-нибудь особого закона, с правом умолчания об одних обстоятельствах и раскрытия только тех, какие желает показывающий. Таким образом привилегия обвиняемого превратилась в privilegium odiosum для него, a процесс, самое следствие, вопреки общей тенденции к постановке его на возможно более свободных началах для собирания и оценки по внутреннему убеждению всех возможных видов доказательств, оказался лишенным одного из источников установления истины, каким не может же не быть признано и показание самого обвиняемого. Ограждение свободы обвиняемого впало в коллизию с требованиями свободы процессуального исследования дела. Сверх того, в столь строго проводимом отрицательном отношении к обвиняемому, как источнику правды, нельзя не чувствовать умаления достоинств обвиняемого, как гражданина. Поэтому должна была естественно появиться реакция против этого отношения к показанию обвиняемого на суде. Кампанию в этом смысле открыл еще в конце XVIII ст. Бентам. Успех ее в Англии сперва, и то не скоро, ограничился сферою гражданского процесса, где показание самих тяжущихся трактовалось так же, как показание обвиняемого в уголовном процессе. Законы, по которым разрешено было в Англии присяжное показание самой стороны в гражданском процессе или противной стороны по ее требованию, явились лишь в 1847 и 1854 г.г. Почти одновременно появились такие же законы штата Иллинойс (1845 г.) и Коннектикута (1849 г.). Проп

« В раздел

 Еще по теме:  отлично. Объявляем акцию: арбалет тарантул ну или арбалет стрельба на 30% дешевле! Информация!||Оборудование LCN: стерилизатор бутылочек chicco. Стерилизаторы в наличии.||учтите! Ищим грузоперевозки на газели по спб. Только москва

 

© 2000-2008 AdvokatZone.COM                                                   Все права защищены.                  All rights reserved.